Главная » Интервью » Владимир Познер о времени, деньгах и Эйнштейне
Владимир Познер о времени, деньгах и Эйнштейне

Владимир Познер о времени, деньгах и Эйнштейне

– Владимир Владимирович, начнем с ваших самых первых часов.

– Это были папины часы, он мне подарил свои Longines, когда мне было 12 лет. Я их очень долго носил, сначала в Америке, потом в Германии…

– А потом, кажется, вы их потеряли?

– Их украли в раздевалке, где я спортом занимался. А потом у меня были наши часы «Полет», почему-то написанные через «j», Poljot, на немецкий лад. А вот первые «часы-часы» я очень поздно купил, в городе Нью-Йорке – Breguet. И это было связано с каким-то моим летием.

– Что, сами себе купили подарок?

– Нет, мне купили, но дали возможность выбрать. Изящные такие часы и совершенно без показухи. Они до сих пор у меня есть, и я их ношу. А потом мне Донахью купил часы, которые показывают время в двух поясах, потому что я много летал. Эти часы тоже сохранились. А потом мне Надежда Юрьевна (Соловьева – прим. ред.) подарила Jaquet Droz, которые мне очень понравились. А потом мы с ней вместе выиграли еще одни Jaquet Droz как победители танцевального конкурса на BOSCO Бале. И потом кто-то мне подарил еще одну модель Jaquet Droz – очень интересную, там на циферблате одна стрелка и все цифры от 1 до 24. По ним очень трудно определить время, но они такие необычные.

– Все свое богатство успеваете носить?

– Я их все ношу. Я не обижаю их. Я вообще люблю часы. И ручки. (Теребит в руках серебряную Montegrappa.)

– И у вас наверняка часы хранятся в специальной коробке?

– Да, и она сама их заводит.

– И вот собираетесь вы утром, подходите к коробочке и выбираете те часы, которые вам кажется – что? Подходят к костюму или к ситуации, в которой вы можете оказаться?

– Вы знаете, Алена, совсем нет. Я поношу одни часы неделю, а потом говорю каким-то другим: «Теперь ваша очередь». Такие у меня с ними личные отношения. И мне совершенно все равно, увидит их кто-то, идут они к костюму или нет.

– Вы встречаетесь с массой людей и разговариваете с ними, и тут из-за манжета появляются некие часы. Вы обратите внимание?

– Да.

– А если не видите, какая это точно марка, вы спросите?

– Скорее всего, нет. Я могу спросить, только если у моего хорошего приятеля появились новые часы. А внимание, конечно, обращаю. К сожалению, или нет, но у нас в России часы – это фактор статуса. И когда я вижу часы, которые громко об этом статусе заявляют, я делаю себе маленькую пометку.

– Какую же?

– Скорее, отрицательную. Я не люблю, когда человек выбирает часы, потому что они очень дорогие.

– Но ваши не то чтобы дешевые.

– Нет, это разные вещи. Вот эти часы Jaquet Droz, которые на мне сейчас надеты, предположим, могут стоить 20-25 тысяч долларов. А есть часы, которые стоят 100, 125 тысяч. Это очень сложные часы, с механизмом, который борется с притяжением. И у меня есть знакомые, которые именно так рассматривают часы: как предмет, который, так же, как автомобиль, говорит о статусе. Это, конечно, личное дело каждого, но я себе никогда не куплю такие часы. Не то, что я не могу их купить. Я могу! Вот подарить вам, например, с удовольствием! Но самому себе – неловко.

– Это особенность поколения?

– Может быть. Я все-таки из семьи с одной стороны – разорившейся аристократии, а с другой – русской интеллигенции. И как-то там всегда это было неловко.

– Вы с радостью расстаетесь с деньгами?

– Легко! Для меня деньги не имеют никакой цены кроме двух: независимость и некоторое удовольствие купить то, что ты хочешь: книжки, поехать куда-то. Я всегда поражаюсь людям, которые зарабатывают деньги, чтобы заработать деньги. А дальше что? Еще больше, еще больше. И? Где удовольствие? Оказывается, это и есть удовольствие преумножать.

– Когда вы начинаете свой эфир, вы всегда снимаете часы и кладете рядом с собой.

– Всегда. Я же в прямом эфире и должен успеть задать по крайней мере 90 % тех вопросов, которые хочу задать. И часы лежат под углом, чтобы я мог следить за временем.

– Разумеется, если бы они у вас были на руке, вы бы переводили взгляд…

– …и так нельзя делать! Это воспринимается человеком негативно, как сигнал: я спешу.

– А вы замечаете, когда так делают?

– Конечно, и всегда говорю: вы торопитесь?

– Вы меняете часы, следите за временем, считаете его по минутам, ненавидите, когда опаздывают. А вы вообще понимаете, что такое время?

– Я твердо знаю, что я не понимаю. У меня нет никаких иллюзий на этот счет. Я знаю, что время – это самое дорогое, что у меня есть. Что его нельзя остановить, его нельзя притормозить, и оно все время уходит, и этим надо пользоваться ежесекундно. И в этом смысле я, конечно же, экзистенциалист, я живу сейчас, сегодня, немедленно, потому что я не знаю, что будет через 30 секунд, через три секунды. И никто не знает. Неуловимая и для многих незаметная вещь, как ни странно. Но для меня играющая огромную роль в жизни, и я часто об этом думаю.

– В наших с вами беседах о литературе, театре, кино вы всегда отдаете предпочтение классике, оригиналу. К современным интерпретациям в изобразительном искусстве, кино относитесь скептично. Встретившись с вами на Венецианской биеннале, я увидела, как вы сидели в Садах на лавочке и читали книгу, даже не думая отправиться по павильонам. Почему?

– Знаете, был в XIX веке такой французский аристократ Алексис де Токвиль. Он был графом, сыном очень видных аристократов во Франции, и будучи еще совсем молодым человеком, задался вопросом: как получилось, что вот этот другой строй, который называется демократия, победил? Где это можно проверить? Он решил, что только в Америке. Это было в 1835 году, и он провел несколько месяцев в Америке, которая тогда была маленькая: без Запада, без Калифорнии. После этого он написал книгу «О демократии в Америке». Вероятно, одна из трех лучших книг, когда-либо написанных об этой стране. Он пришел к выводу, что да, эта система сильнее, потому что она берет все наши привилегии и раздает их широко всем. Но у нее есть один минус: европейцы-аристократы могли не работать, они самосовершенствовались: читали, учили языки, играли на инструментах, писали картины, ездили на лошадях, росли в большом смысле слова. А в Америке этого сделать не могут. Так вот, это наблюдение, на мой взгляд, относится и к современному искусству. Современное искусство, мне зачастую кажется, делается впопыхах, очень быстро. Чаще всего меня это не трогает: сердце не бьется, слеза не наворачивается, ночью не снится. Как правило, мне кажется, что меня на… калывают. А я этого очень не люблю. Знаете, когда-то давно меня спросили: что вы хотели, чтобы написали на вашей могильной плите, я ответил: «он не любил, когда его считали дураком».

– И постановки классики вы воспринимаете только в их строго временной интерпретации?

– Ну, если вдруг что-то попадется такое необычное, я в восторге! Например, в Театре наций видел постановку Боба Уилсона «Сказки Пушкина». Это современный театр? Да. Но как же это сделано! Восторг. И радует, и печалит. Но когда берут «Сирано де Бержерака», и в целях того, чтобы показать, что это современное прочтение, Сирано все время ходит в пижаме и без меча – я говорю: нет! Потому что для меня чрезвычайно важна эпоха. Я обожаю историю. Если бы была моя воля, я бы попросил, чтобы у меня была возможность пожить в десяти разных эпохах. Мне дико интересно, как они одевались, как двигались, вероятно, не так, как мы. Поэтому зачем осовременивать? Если вы слушаете оригинальный текст так, как его следует читать, и у вас не замирает сердце – это у вас проблемы.

– Вернемся во время настоящее, Владимир Владимирович. Для чего же оно придумано?

– Так это мы сами себе его придумали. Его нет в природе. И в то же время оно определяет абсолютно все. Мы разделили его на годы, месяцы, часы и минуты, чтобы каким-нибудь образом им управлять.

– У нас это хорошо получается?

– Если вдуматься, как Эйнштейн, то время – это что-то совсем другое и всеобъемлющее. Часы – это так, игрушка, хороший гаджет, благодаря которому мы понимаем, что договорились встретиться в определенное время. И я не могу вам не рассказать свой любимый анекдот об Эйнштейне, который я обожаю.

Вот он умер и, конечно, оказался в раю. И Петр его спрашивает:

– Какие просьбы у вас будут?
– С главным начальником можно увидеться?
– Пожалуйста!

Его Всевышний принял и говорит:

– У вас ко мне вопросы есть?
– Да, есть. Вы можете мне написать формулу, как вы все создали?
– Конечно.
– Напишите!

Всевышний взял мел и на доске начал писать. И пишет, пишет… Вдруг Эйнштейн говорит:

– Стоп! Там же ошибка!

Всевышний отвечает:

– Да. Я знаю…

Алена Долецкая для BoscoMagazine