Главная » Интервью » Владимир Познер: Терпеливый, страдающий и одинокий
«Тот, кто не со мной, тот против меня»

Владимир Познер: Терпеливый, страдающий и одинокий

– Давно ли теннис появился в вашей жизни?

– Лет в девять или десять. Меня взяли на теннисный матч, играл Панчо Гонсалес, один из величайших мастеров первой половины двадцатого века — обладатель Кубка Дэвиса, многократный чемпион США. Я совершенно влюбился в это зрелище. Прежде я ракетку в руках не держал никогда, хотя обожал всякий спорт. Но, увидев Гонсалеса, сказал: «Хочу вот в это играть. Хочу научиться, хочу, хочу». Родители согласились, и я начал заниматься с тренером.

Это были еще времена деревянных ракеток со струнами из бычьих жил. Система тренировок тоже была весьма специфическая. На корте стояла высоченная конусообразная корзина, полная мячей — наверное, несколько сотен. И урок состоял в том, чтобы всех их разыграть. Тренер говорил: «Чаще будешь попадать по мячу — дольше будем играть». Поначалу я не попадал вообще, потом отправлял мяч в сетку или в аут, корзина довольно быстро пустела, а значит — всё, конец урока. Но в результате я научился и полюбил эту игру на всю жизнь.

Любая погода, любые дела, любое настроение — я пойду играть. Вот вчера, например, мы довольно поздно пришли из гостей — около часа ночи, а на корте я должен быть в восемь утра. Жена говорит: «Не надо, ну что ты себя истязаешь». А я отвечаю: «Ты не понимаешь. Да, встать будет тяжело, но когда я окажусь на корте, то буду счастлив».

– Хорошо играете?

– Прилично. Довольно много участвовал в любительских соревнованиях. Играю только одиночные матчи, не парные — не люблю, не хочу отвечать за действия другого человека, говорить: «Да ты что, куда ты бьешь!»‚ или чтобы он мне такое говорил… Нет, мне этого совершенно не надо.

– Случалось делить корт с именитыми партнерами?

– Смешно вспомнить — я играл с восемнадцатилетним Метревели. Он тогда еще только начинал, но было уже совершенно ясно, что это звезда звездой. Недавно играл с Ги Форже — двукратным обладателем Кубка Дэвиса, победителем командного Кубка мира в составе французской сборной. Понятно, что с такими партнерами на счет играть бессмысленно — заведомо никаких шансов. Но это так восхитительно, когда понимаешь, что взял подачу! Не просто подставил ракетку и мяч от нее более-менее отскочил, а именно взял: осознанно ударил, куда-то направил мяч. Это очень, очень приятно.

– У вас есть постоянный партнер, тренер?

– Мой тренер — бывшая чемпионка России. У нее потрясающая техника.

К тому же теннис — спорт, где надо бегать. Я видел, как в Японии играют совсем пожилые люди, моего возраста, ну которым за восемьдесят. Они играют только у сетки. Почему? Потому что не могут бегать. А я, тьфу-тьфу, пока еще могу. К тому же я очень упорный игрок. И тренер, конечно, меня мучает, заставляет носиться туда-сюда.

– За что вы любите именно теннисные физические нагрузки?

– Во-первых, hand-eye coordination — связь “глаз-рука”, это совершенно необходимо. Во-вторых, теннис требует чувства предвосхищения: надо понимать, куда пойдет мяч. В теннисе все работает. Хотя нет, нельзя сказать, что все.

Скажем, если у тебя backhand — удар слева — однорукий, как у Федерера и у меня (смеется), то левая рука работает гораздо меньше. У меня бицепс на правой значительно больше развит. Люблю теннис именно за разнообразие внутри игры, это отличает его от других видов спорта. Я ведь много занимался легкой атлетикой, неплохо бегал — четыреста метров была моя дистанция, и я несколько раз выходил из минуты, что тогда было очень прилично. Еще плавал, занимался баскетболом.

– Баскетбол – папина заслуга, верно?

– Да, папа был заядлым баскетболистом, когда жил во Франции. Он попал туда в 16 лет — его родители эмигрировали из Питера в Берлин, а оттуда через три года — в Париж. Через недолгое время с такими же ребятами, русскими эмигрантами, папа создал баскетбольную команду RBC — «Русский баскетбольный клуб». Они начали в самой низшей лиге, пятой, потом перешли в четвертую, третью, и в результате стали чемпионами Франции, эти русские ребята.

У папы было много медалей, кубков. Так что вслед за ним стал играть и я.

– Вы ведь боксом тоже занимались?

– Да, но недолго, в детском католическом лагере. Католики, надо сказать, в воспитательном смысле довольно жестоки: учат детей не реагировать на боль, терпеть, не жаловаться, не плакать. Два года я туда ездил и, в общем, к боксу хуже относиться не стал. Никто ведь не отменял инстинкт побить другого — это мужская такая вещь.

Я видел много великих боксеров, включая Мухаммеда Али. Красивый спорт, но, безусловно, разрушающий человека в прямом смысле. Как правило, у этих спортсменов не все в порядке со здоровьем: там и ранний Паркинсон, и что угодно может быть. Это пена успеха в большом спорте, особенно игровом.

– Давайте немного про фитнес. Где вы занимаетесь, по какой программе?

– Хожу в World Class. Есть ряд вещей, над которыми мы с тренером работаем, — растяжка, пресс, равновесие. Равновесие очень важно, с возрастом способность к нему теряется, и это один из признаков старости.

– Да, мне попадалась статистика, что чуть ли не семьдесят процентов переломов шейки бедра у пожилых мужчин получены в результате падения при надевании брюк стоя на одной ноге.

– Конечно, конечно. Так что я занимаюсь с удовольствием. Бывает, что неохота или просто очень спать хочется, тогда могу плюнуть и спать. Но в основном удается себя поднять. Моя норма — три раза в неделю теннис и два раза фитнес. Иногда бег, но только летом. В частности, когда мы в Биаррице, очень люблю бегать по пляжу, в той его части, где мокрый плотный песок.

– Вы говорили, что любите теннис как раз за разнообразие темпа и действий, а бег – довольно монотонное занятие…

– С бегом бывают странные вещи. Знаете, я как-то был в Штатах на Западном побережье в месте под названием Эсален. Там сходятся три воды: океан, горная речка и подземные горячие источники. У нас бы сказали — спа, но это никоим образом не спа, сами себя они называют Esalen Institute. Его основали американские психологи Мерфи и Прайс, последователи Олдоса Хаксли и его «Движения за развитие человеческого потенциала». С Майклом Мерфи я давно знаком, это мой близкий друг.

В Эсален собираются люди, чтобы участвовать в семинарах, психологических тренингах, дискуссиях о философии, медиатативных практиках, биоэнергетике. Все на открытом воздухе, под солнцем, в горячих источниках. Все голые — и мужчины, и женшины. Короче, совершенно волшебная атмосфера. И вот как-то я вышел там утром на пробежку и не заметил, как пробежал 14 километров! Эндорфины, так сказать. Я не бежал, а летел. Но все равно, прежде всего я люблю игровой спорт, а заниматься всерьез мне нравится именно теннисом.

– Помимо спорта, как вы предпочитаете проводить свободное время, отдыхать, расслабляться?

– Очень люблю водить машину — люблю скорость, ощущение дороги, движения.

– Водите давно?

– Я сел за руль в 16 лет, в Америке. В этом возрасте там можно водить машину только в сопровождении взрослого. Этим взрослым был приятель моего отца по имени Луис, у которого был «ягуар». Ах, какой это был «ягуар» — сказка! Изумрудно-зеленый, невероятной красоты, с темно-красной марокканской кожей внутри… Я вел его и мечтал, что когда-нибудь у меня обязательно будет такая машина. Мечта сбылась — вот уже почти десять лет я езжу именно на «ягуаре» и продолжаю восхищаться этой маркой.

– Вы когда-нибудь сидели на диете?

– Очень давно. Вес сбросил и больше не набирал, держусь в более или менее постоянных пределах уже много лет. Раз в неделю, обычно по понедельникам, встаю на весы. Если вижу, что прибавил, сокращаю порции.

– От чего труднее всего отказаться?

– От вина. Пью я практически каждый день и могу выпить довольно много. Не считаю калорий, но знаю, что в вине они есть. Еще — в Италии не могу отказаться от пасты, обожаю ее в разных видах и могу съесть много. Если мы во Франции, невозможно отказаться от багета — это вообще моя смерть. Когда был помоложе, очень любил сладкое, теперь к нему довольно равнодушен. Главным лакомством был мамин десерт — шоколадный мусс. Но мамы нет, нет и десерта…

– Родители вас баловали?

– Нет, нет. Папа был очень строгий, авторитарный. Дело в том, что он вообще не очень меня хотел. И на маме поначалу не был женат. Мама уехала со мной в Америку, когда мне было три месяца, так что никакого папы я не знал. При этом хорошо помню: меня абсолютно не интересовало, что у кого—то папа есть, а у меня нет. Потом, через пять лет, он приехал, и в Америке официально на маме женился. Так я с ним познакомился. Но поскольку какой-то характер уже сформировался, папины попытки давить на меня всегда кончались плохо, я дико сопротивлялся. Не столько тому, что его требования были несправедливы по существу, а их форме: она была оскорбительна, унизительна. Ну а по мере того как я рос, у меня возникала своя точка зрения, которая далеко не всегда совпадала с его. К тому же он много работал и объективно не мог уделить мне особого внимания, так что воспитывала меня мама. Она никогда не повышала голоса, не приказывала — но мне почему-то всегда хотелось делать то, о чем она просит.

Вообще, ребенком я жил очень хорошо. Папа много зарабатывал, у меня все было: масса игрушек, две собственные комнаты, своя ванная — тогда мало кто из детей мог этим похвастаться. При этом требовали с меня довольно строго: я должен был накрывать и убирать со стола, по субботам чистить ботинки себе и папе, — в общем, были обязанности.

– Родители ведь не застали вашего медийного успеха?

– Нет. Папа умер очень рано, в 1975 году. Я в это время работал на «Иновещании», никто меня не знал. Мама умерла в 1985-м, буквально за несколько месяцев до первого «Телемоста», который меня и вынес, так сказать, на гребень славы. Я уверен, что они оба были бы страшно горды.

– Коли мы говорим о мужском здоровье, скажите, какое из интервью в программе «Познер» вам по-настоящему стоило здоровья? Были такие?

– Да, конечно. Было одно, которое далось мне по-настоящему физически тяжело, — с Ириной Анатольевной Яровой.

Я не сразу сообразил, в чем цель ее прихода, думал, мы будем говорить о предлагаемых ею законопроектах. Не знал, что у нее стояла конкретная задача: унизить, приложить Познера мордой об стол. А я это не сразу понял, растерялся, когда она стала меня оскорблять. Знаете, если я приглашаю человека, передо мной нет задачи сделать из него дурака. Может, будь я помоложе, это бы меня забавляло, а сегодня — неинтересно совершенно. Я пытаюсь человека раскрыть, но не имею цели априори показать, что он глупец или подлец. А эта встреча вылилась в самое настоящее противоборство.

Осложнялось оно еще маминым воспитанием — я не могу оскорбить женщину. Мужчину могу послать, а женщину — нет. Женщина входит в комнату — я встаю. Хотя многие говорят: «Это зачем? Это сексизм?». Отвечаю: «Ну да, наверное, но так учила мама». Вы меня спросили, я вспомнил — и во рту появился дурной привкус. Да, это было тяжелое интервью. Было еще несколько неудавшихся, и это всегда непросто — и морально, и физически.

– Что вы определяете как неудавшееся?

– Когда нет контакта. Так было, скажем, с Ваней Ургантом — близким для меня человеком. Я его очень люблю, он меня тоже. Но это закрытый человек, очень закрытый. И у него, как у каждого, есть слабости. А во время интервью моя задача — раскрыть человека, показать его во всей сложности. И если не задавать вопросов, касающихся слабостей, ничего не получится. Пойдет человек навстречу или будет защищаться — неизвестно. Но попытаться обойти эту оборону я обязан. Так вот, в случае с Ваней были вопросы, которые я просто не смог задать — именно в силу нашего близкого знакомства. И ничего, ну просто ничего не получилось. То же самое со Жванецким.

Я очень люблю Михаила Михайловича, здесь уж, казалось бы, просто кладезь для общения — давай, вперед! Но в тот день мне показалось, что он постарел: передо мной сидел тихий уставший человек. Мне в какой-то момент стало его просто жалко — я ведь знаю, какой он блестящий, какой потрясающий. И опять язык не повернулся задать те вопросы, которые хотелось.

– Как раз в случае со Жванецким, мне кажется, проблема в том, что это выдающийся солист. А вы хотели, чтобы он – используем теннисную терминологию – отбивал ваши подачи.

– Вы абсолютно правы. Мне хотелось, например, спросить: «Михаил Михайлович, я замечал, — например, когда мы вместе бываем в гостях, — что если вы не в центре внимания, вы увядаете. Расскажите немножко об этом». А я не смог спросить, хотя вопрос вполне легитимный. Вот такие интервью я вспоминаю с чувством некоторого стыда: как же так, почему не удалось, ведь благодатная вроде бы почва? В случае и с Ургантом, и со Жванецким — это моя вина.

А что касается Яровой — все-таки я с ней расквитался во время того интервью. Жаль, конечно, что не сразу, что поначалу долго барахтался. Знаете, как на ринге, когда ты постоянно пропускаешь и не понимаешь, почему. Я все время получал по морде — раз, раз, раз! А когда понял, было поздно, уже наполучал. Но у меня не бывает сожалений вроде «ах, зачем я позвал того или этого». Все мои гости — люди в той или иной степени значимые.

Недавно у меня был глава одного из комитетов Государственной Думы — не Спиноза… нет, не Спиноза. Когда я стал говорить о развалившейся империи, он сказал, что вообще не считает, что Россия когда-либо была империей. Говорю: «Как? А Петр Первый?». Нет, он, видите ли, не считает. С одной стороны, ну совсем неинтересный человек, с другой — посмотрите, уважаемые зрители, кого вы выбираете. Вы слышите, что он говорит? Вам нравится?

В этом тоже моя задача — чтобы люди понимали, кто перед ними.

– В ваш адрес раздается большое количество упреков в, скажем так, излишней гибкости. Как это на вас влияет?

– Никак. Понимаете, я точно знаю, что делаю, и знаю, для чего. Меня никак нельзя приписать ни к этим, ни к тем, и именно это вызывает дикое раздражение всех сторон. Но это их проблема, не моя. Я считаю, что как журналист делаю именно то, что надо. Мой образец телеведущего — Тед Коппел, который почти 25 лет вел на Эй-Би-Си программу актуальных комментариев и полемики Nightline. Зрители бесконечно спорили, за кого голосует он сам: за демократов или за республиканцев. Из того, как он вел себя, что говорил на экране, понять этого было нельзя. Он никогда не обозначал свою позицию, и я считаю, что это правильно. Твое дело — дать максимум информации, пусть зритель делает свои выводы. А у нас — да и не только у нас — дают оценку «это хорошо, это плохо». Я не разделяю такого подхода и знаю, что это вызывает большое недовольство. Но компромиссы, конечно, есть.

– Навальный?

– Да. Я уже много раз по этому поводу говорил, что у меня есть один выход — хлопнуть дверью. Но давайте оценим, что важнее: показать, какой я крутой, или сохранить программу, которая, я знаю, многим важна. Есть ряд людей, именно оппозиционеров, по поводу которых «Первый канал» говорит «нет». И я принимаю это вполне осознанно.

– Иначе говоря, работая в аффилированном с государством СМИ, вы не имеете выбора.

– Абсолютно, конечно.

– Когда-то вы говорили, что не чувствуете себя в этой стране русским. Потом говорили, что вас здесь держит работа. Как, кем вы себя сегодня ощущаете?

– Так оно и есть. Я себя не чувствую русским — это ни хорошо, ни плохо.

– Русским или россиянином?

– Именно русским. В формальном смысле я россиянин, паспорт у меня есть. Я говорю о русском характере, о том, как он выражается в разных обстоятельствах. И знаю, что этого во мне нет.

– Например?

– Скажем, склонность быть либо на страшном подъеме, либо в полной депрессии. Такие эмоциональные скачки вверх-вниз — это очень русское, и совсем не мое. Веселиться невесть до какого состояния, на столе танцевать — тоже не мое, совсем. И что? Да, я не русский, что поделать.

– Вы привели, скажем так, не самые позитивные характеристики. А каких хороших свойств русской души в вас нет?

– Готовности прощать. Например, так, как русские простили немцам. Простили же? Этого я вообще не понимаю. То есть понимаю и шляпу снимаю, но вот французы — они до сих пор не простили. И никогда не простят. Еще — широты во мне нет русской…

– В смысле предпоследнюю рубашку отдадите, а последнюю нет?

– Во всяком случае, такого порыва у меня не будет. Еще одна из главных черт, которую я нахожу в русских людях, — доброта, сострадание.

– Вы этим обделены?

– У меня это есть в меньшей степени, в меньшей. Я гораздо рациональнее. Мне ближе французский характер, который многим не нравится. Но так сложилась моя жизнь, такова была ее география, так я сформировался. Знаете, иногда, когда слушаю американскую народную музыку, могу начать рыдать, так она меня забирает. А русская — нет. Это труднообъяснимые вещи.

– Музыка кантри трогает вас до слез?

– Не обязательно кантри, но вот блюз меня прямо кто-настоящему волнует.

– А «Шумел камыш» – нет?

– Конечно, есть очень красивые русские мелодии. Тем более если говорить о симфонической музыке. Чайковский, Рахманинов меня трогают до глубины души, но это все же другое. Возвращаясь к вашему вопросу, Россия для меня — это, конечно, работа. Ну где в Америке, или во Франции, или где-то еще я сегодня, в свои 83 года, буду…

_ …Королем экрана.

– Ну уж, королем. Но, во всяком случае, популярным, влиятельным в какой-то степени человеком. Конечно, нигде.

– Вам это важно?

– Мне это важно.

– Какие бонусы популярности вам чаще всего приходится использовать?

Я могу помогать людям. Вот, к примеру, у меня гостила дочь с семьей, они приехали из Германии. Вчера должны были уехать. И вдруг обнаружилось, что ее муж, стопроцентный немец, покупая билеты, перепутал даты — заказал на нужное число, но следующего месяца. Что я смог сделать? Позвонил в приемную генерального директора «Аэрофлота», описал ситуацию, и через десять минут все было решено.

Я очень многим помогаю. Недавно помогал людям визы получать в английском посольстве — позвонил послу напрямую. Попробуйте позвонить послу напрямую! А я это имею. Но для себя о чем-либо прошу с очень большой неохотой. Не хочу, мне неловко, я прямо морщусь при этом. Так что да, бонусы у популярности есть. Иногда они возникают сами по себе, без моих просьб.

Ко мне очень многие хорошо относятся, я встречаю много любви. Люди подходят, говорят: «Хочу сказать спасибо за то, что…» Приятно. Знаете, бывают совсем странные вещи. Прилетаю в Шереметьево, на паспортном контроле — гигантская толпа, и вдруг мне говорят: «Проходите». Но я стою в очереди, терпеть не могу за счет популярности так поступать.

– 83 года – прекрасный, хотя и немалый возраст. Вы боитесь смерти?

– Да. То есть, что значит — да? Я не хочу умереть и надеюсь в том виде, в котором сейчас нахожусь, существовать как можно дольше. Другой вопрос, что если из-за возраста я не смогу играть в теннис, не смогу путешествовать, не буду нравиться женщинам, — тогда мне, наверное, захочется поскорее закончить с этим делом.

– Да, я знаю, что вы — сторонник эвтаназии. Думаете, есть шанс, что она появится в России?

– Конечно. Всегда есть шанс, что здравый смысл победит, а эвтаназия — это здравый смысл. Человек, особенно если он тяжело страдает, должен иметь право на то, чтобы ему помогли уйти. Разумеется, нужны определенные меры, чтобы все это было честно и чисто.

– В стране, где убивают старушек, чтобы завладеть комнатой в коммуналке…

– Это не имеет отношения к тому, о чем мы с вами говорим.

– Почему же? Закон будет один для всех — в том числе и для тех, кому нужна бабушкина жилплощадь.

– Да, конечно, это опасно. Но я уверен, что Россия будет меняться. Кардинально. Произойдет это вот по какой причине. Россией управляют и еще некоторое время будут управлять советские люди. Они родились в Советском Союзе, ходили в советскую школу, были пионерами, комсомольцам и, многие были членами партии.

– Включая вас.

– Включая меня. Только я здесь не родился, не вырос, не состоял во всех этих организациях и в партию вступил уже взрослым. Так вот, эти люди — часто неплохие — продукт системы, которой больше не существует. Среди них есть умные, есть дураки, но все они попали из одной системы в другую, которой и пытаются управлять. С мозгами и менталитетом из той, старой. У них не очень получается. Но им на смену неизбежно придут другие, которые вообще не знают, что такое советские порядки, просто не имеют представления.

Несколько лет назад я выступал перед группой молодежи. Рассказывая о чем-то, упомянул, что некоторое время был невыездным. В конце встречи поднял руку мальчик лет пятнадцати: «Скажите, а что значит «невыездной»?» Это для меня показатель. Люди, которые не понимают, что человеку можно запретить выезжать за границу, — это люди с другими мозгами. И когда они придут к власти, страна серьезно изменится. Появятся многие вещи, которые сегодня кажутся нереальными. Хотя, к вашему вопросу, эвтаназия существует далеко не во всех странах.

– В пяти-шести всего, мне кажется.

– Вот именно. Но это проявление уважения к человеку. И я хотел бы иметь такое право. Помните потрясающий фильм Клинта Иствуда, где он играет тренера по боксу?

– «Малышка на миллион».

– Да, да, «Million Dollar Baby». В конце фильма подопечная тренера просит его помочь ей уйти. Так и должно быть. Да, конечно, могут быть злоупотребления, но их риск есть в любом, самом хорошем деле. Свобода печати — разве там их не бывает? Еще как! И врут, и искажают, и подтасовывают. Но все-таки свобода печати есть, и это безусловная ценность. Поэтому да, я сторонник эвтаназии.

А что касается моей собственной смерти… Я как-то говорил в шутку, и не совсем в шутку, — не знаю, сможете ли вы это опубликовать, — что хотел бы умереть на корте или на бабе. Вот так, получая полное удовольствие. Но вообще, я хочу жить, поэтому слежу за собой. Хочу быть в порядке, хочу, глядя в зеркало, нравиться себе и оставаться привлекательным для других.

– На какой вид спорта похожа ваша жизнь?

– Хороший вопрос, очень хороший. Даже не знаю… Наверное, все-таки на теннис.

– Кто по ту сторону сетки, кто играет против вас?

– На той стороне — жизнь в лице власти. Она мне мешает, постоянно. Все время делает вещи, которые вызывают у меня протест.

– Без противника на другой стороне корта не будет игры.

– Не будет, конечно. Но суть тенниса еще и в том, что обстановка на корте все время разная. Порой приходится моментально менять свои планы, иногда — переучиваться на ходу. Да, моя жизнь похожа на теннис.

– Как бы вы описали себя в трех словах?

– Знаете, если отвечать на этот вопрос откровенно, то открываешься для всякого рода ударов. Но вы спросили — я отвечу. С моей точки зрения, я терпеливый… Терпеливый, страдающий и одинокий.

Текст: Ольга Ципенюк для журнала Men’s Health

18 комментариев

  1. Oxana Ryabchenko

    Интервью с Яровой – это было что-то особенное…. ничего кроме чувства брезгливости и неприятия эта дама не вызывает (тут просится другое слово из четырех букв), от нее можно шарахаться как от крысы – хочется бежать и помыться

  2. Ольга Киливеин

    Спасибо за честный от души идущие ответы. Мне кажется, что русского в Вас больше, чем Вам самому кажется, вы любите Россию, а в Америке Вам дорого детство. С уважением О.Л.

  3. Светлана Апшева (@sap26871876)

    Какое замечательное интервью! Владимир Владимирович всегда искренен в ответах, а здесь так вообще от?рылся ого как) Тем большее Вам уважение!

  4. ирина торгашева

    настоящий человек……

  5. Ирина Мешалкина-Алехнович

    С уважением отношусь к В.В. Познеру ,передачу жду и смотрю с большим интересом и , Познер красивый и цельный человек .

  6. Спасибо, Владимир Владимирович! Вы, один из немногих, кого интересно слушать и созерцать с экрана.

  7. Владимир П.

    Ну, это не очень удивительно, что Познер не чувствует себя русским. Я вот по происхождению русский, мне почти 60 лет и я тоже не чувствую себя русским. Мы, советские люди, воспитывались на принципе пролетарского интернационализма. И работяги из Таджикистана или Киргизии, родившиеся в то время, отслужившие в СА и не отказывавшиеся от СССР, для меня свои, родные советские люди. А вот Сечин или Медведев, например – чужие, иностранцы. И никогда своими они не будут.

  8. С нетерпением жду новых фильмов

  9. Познер В.В. всегда был для меня загадкой…После прочтения этого интервью всё встало на свои места…Многое для меня объяснилось..Я всегда его уважала.как журналиста.а сейчас и как человека.

  10. Посмотрела интервью с Яровой – ужас! Постоянно передергивала, как искажалось лицо при этом! Ни на один вопрос не смогла ответить просто, четко и ясно. Про остальное вообще молчу…

  11. Александр

    По моему, Владимир Владимирович как раз очень русский, хотя сам этого не осознает.

  12. Интересно, когда лучше узнаешь самого человека, по другому начинаешь понимать то, что он делает.

  13. Людмила

    После интервью с Яровой, я написала в коментариях – В.В. побывал в гестапо. Книгу она прочитала, подготовилась, но, наверное очень быстро и так и не поняла, кто такой Познер. А Познер – это тот человек, которого хочется слушать, видеть и читать. Приезжайте к нам в Ростов на дону, мы Вас любим!!!

  14. Да Вы даже сами не понимаете, какой вы русский. Живите долго и здоровья Вам!!!

  15. Валерий

    В.В. Познер неоднократно утверждал, что он атеист, но своим умением взаимодействовать с людьми он больше соблюдает заповеди библейские, чем наши “новоявленные святоши”, демонстрируюшие свою показную святость. В части национальности могу сказать одно – все люди Земли делятся на две группы: первая группа добрые, честные, разумные; вторая группа злые, лживые, тупые. Я считаю, что В.В. Познер входит в первую группу.

  16. Обычно не пишу комментарии, но тут не удержалась. Посмотрела интервью с Яровой. Агрессивная, злая, изворотливая. Совершенно не имеет уважения к праву каждого иметь свое мнение. И в каком месте она русская? Русского в ней ни чего нет, ни во внешности, ни в характере. Типичная окраина. А с каким надменным видом взирает, фу…

  17. николай

    Мне думается , Яровая это срез власти – всех в погреб ! После этой передачи Познер это глашатай
    русского народа лишенного голоса.

  18. Владимир Владимирович молодец!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *