Вопрос: Что для вас современная российская молодежь, что для вас современное российское гражданское общество?
В. Познер: Я вообще не понимаю, когда говорят – что такое молодежь. Это какой возраст? До какого возраста молодежь?
Продолжение вопроса: от 14 до 28, скажем.
В. Познер: А 13 уже не годится? Я не могу ответить на этот вопрос, но знаю точно, что, когда начинают ругать молодежь, – это признак глубокой старости. Кажется, Аристотель говорил это – две с половиной тысячи лет тому назад? – что при нынешней молодежи долго нам не оставаться, мир кончился. Но почему-то он не кончается. Я противник того, чтобы ругать, но она другая, чем мы. Замечательный был в свое время мюзикл, который назывался «Вестсайдская история». И там есть сцена, когда малолетний хулиган заходит в лавку, и хозяин лавки начинает его учить: «Когда мне было столько лет, сколько тебе…» Тот взрывается и говорит: «Да тебе никогда не было столько лет, сколько мне!» Потому что у него другая жизнь, его 16 лет – это совсем не те 16 лет. Поэтому о молодежи могу сказать: она другая, и не мне ее судить. Мне жалко, мне кажется, что она гораздо меньше знает, чем должна была бы знать – так мне кажется. Я не имею права этого утверждать.
Теперь о втором вопросе. Гражданское общество формируется. Что такое гражданское общество? Это люди, которые считают себя ответственными за страну, гражданами. И делают что-то. Не молятся, не сидят и матерят Путина, например, а делают что-то. Самые разные вещи. Есть много людей, которые занимаются этим. Это и есть гражданское общество. А те, которые не делают… им лень, потому что это дополнительные усилия, добиваться чего-то. Например: давайте вместе сделаем так, чтобы у нас в подъезде было чисто. Начинается: ой, да ну, и так далее. Это очень мелкие вещи, это и есть гражданское общество. Это не обязательно героическая борьба на баррикадах. Даже точно не это. Оно есть. Я его вижу и имею с ним контакты. Оно еще совсем юное – ему всего 17 лет, о чем мы говорим? Знаете, когда я делал фильм об Англии, я посмотрел на Великую хартию вольностей. Я о ней знаю очень много, но никогда ее не видел. 1215-й год! Что было в России? Понятно, да?
Вопрос: Скажите, когда наступает старость?
В. Познер: Я как физиолог могу рассказать, что старость имеет несколько видов. Есть старость, когда вы считаете себя старым. И не важно, сколько вам лет, вы уже старый. Им не радостно выполнять роль старых. Есть старость биологическая. Ею занимается мой хороший приятель, он был на один курс (в МГУ — ред.) старше меня – академик Владимир Петрович Скулачев, который считает, что старость – это программа. Эта природная программа появилась для того, чтобы человек не жил слишком долго, для эволюции. Он считает, что это уже все, это кончилось, это больше не нужно и можно эту программу отменить. Есть животные, которые не стареют. Умирают, но не стареют. То есть могут иметь детей до последнего дня своей жизни, например гренландский кит. Некоторые виды черепах, некоторые виды птиц, некоторые грызуны.
Поэтому что такое старость – это на самом деле философский вопрос. Мне 80 лет. Нормально сказать – это старость. А мне не кажется. Я сегодня только что играл полтора часа в теннис. С приличным игроком. Выиграл, между прочим. Можно поставить себе такое: 65 – это старость. Хотите – так считайте. Это все-таки психологическое и биологическое состояние, так мне кажется.
Вопрос: У меня несколько провокационный вопрос, но вы вправе, естественно, на него не отвечать. Есть ли люди, с которыми вы бы не хотели говорить в своей программе – не потому что они для вас неинтересны, а просто в принципе, по каким-то причинам?
В. Познер: Да, конечно, есть такие, у которых я не хочу брать интервью, хотя считаю, что должен был бы, потому что они в какой-то степени ньюсмейкеры и в чем-то влиятельны. Например, Лимонов – я не хочу брать у него интервью, он мне противен. На мой взгляд, он фашист. Но как журналист – если бы мне представилась эта возможность, я бы мог взять (интервью). А есть люди, у которых я не могу взять интервью, потому что то, что я делаю, покупает Первый канал. А Первый канал покупает не кота в мешке, он знает, у кого я собираюсь брать интервью, и может сказать: нет, этого мы не пустим. И я их понимаю. Значит, у меня волей-неволей возникает вопрос компромисса. Скажем, я в ответ говорю: ах, так! – хлоп дверью – я вообще не буду ничего делать. Лучше? Не думаю. Не получается так. В то же время точно знаю, что надо быть осторожней с этими компромиссами – можно предать самого себя. Есть несколько человек (от семи до десяти), которых я никак не могу пригласить. Я пытаюсь, напоминаю им. Назвать не могу, но у вас должно быть воображение. И к Путину обращался неоднократно.
Продолжение вопроса: А о чем вы с ним хотели бы говорить?
В. Познер: Зачем мне заранее ему говорить, о чем я буду с ним говорить? Я получил два отказа.
Вопрос: Вопрос о внешней политике – что вы думаете о нашей дипломатии сегодняшней? И мне кажется, что в Соединенный Штатах во время холодной войны были очень серьезные аналитики по СССР, а сегодня с этим очень плохо, и это сказывается на наших отношениях.
В. Познер: Не вдаваясь в подробности, я бы сказал так: вообще уровень людей (и с той, и с другой стороны), которые занимаются внешней политикой, – сильно упал. И в смысле понимания, и вообще.
Вопрос: О религии: если бы вы были все-таки религиозным человеком, то какую религию вы бы выбрали?
В. Познер: Странный вопрос, это все равно как спросить: если бы вы были женщиной, то за кого бы вы вышли замуж… Можно говорить – какую религию я предпочитаю. Но ведь я тоже не такой большой специалист. В общем, мне как-то больше нравится буддизм. Эта религия кажется мне наименее агрессивной на сегодняшний день. Но религия – это одно дело, а церковь – это совсем другое. Можно провести такое сравнение: есть коммунистическое учение, а есть ЦК КПСС. Для меня это не одно и то же. Так что разные религии мне интересны, я много читаю по этому, и могу сказать – буддизм мне симпатичней. Но я не религиозный человек. Меня смущает в религии то, что мне отказывают в праве задавать вопросы. Плюнь, верь! Как это я должен верить? У меня был спор с раввином. Я говорю: послушай, в Ветхом завете, который намного интересней Нового, находящиеся в рабстве евреи, в Египте, под водительством великого Моисея уходят в обетованную землю. Надо уговорить фараона, чтобы он их отпустил, и Бог говорит Моисею: «Пойди к фараону и скажи – если ты не отпустишь мой народ, то я…» – ну и дальше: то я сделаю то-то и то-то. Моисей говорит: нет, я не буду, потому что я заикаюсь. (Вы небось не знали, что Моисей заика? Читать надо!) А вот мой брат Аарон хорошо говорит. Ну, тот говорит: хорошо, пускай Аарон. Аарон идет и говорит. И фараон вроде готов. А Бог говорит: он готов, но я ожесточу его сердце, чтобы он не отпустил, и тогда я нашлю на него одну беду, потом вторую, потом третью, потом четвертую, и потом наконец я убью всех перворожденных детей – за то, что он не отпустил. А ведь фараон хотел отпустить! Но Бог ожесточил его сердце. Тогда я спрашиваю раввина: а зачем он ожесточил его сердце? Раз он сам хотел отпустить – чего он его наказывает? Ты мне можешь объяснить? Причем как наказывает – убивает перворожденных детей, которые ни в чем не виноваты! Детей не только фараона, но всех египтян! Это как? Объясни мне! А раввин отвечает: есть истины, которые тебе недоступны. Поэтому я не религиозный человек. А. кстати, опять Улицкая. Она же биолог, как я. В конце программы я ей задаю вопрос насчет смерти. Я говорю:
– Вы очень интересуетесь смертью.
Она:?– Да, это же самое интересное!
Я говорю:
– А что интересного? Я умер – и все, и больше ничего.
А она говорит:
– А я нет.
– Но там ничего нет.
– Это как музыкальный слух – или вы слышите, или вы не слышите.
– Вы хотите сказать, что у меня нет музыкального слуха?
А она:
– Может, еще прорежется.
