Владимир Познер: Впечатления от поездки в Израиль

Когда я там был, там было несколько терактов. Неприятно. Человек на машине, въезжает, на автобусной остановке убивает женщину, трехмесячного ребенка… Ты идешь и думаешь: ну как это, то все хорошо, то не очень – этот момент там есть, и он неприятен и очень много людей заводит. Вот что любопытно: почти у всех есть оружие, но никто ни в кого не стреляет. Представляете, если бы у нас всем раздали оружие, как некоторые считают полезным? Знаете, сколько бы было перестреляно людей? Там вообще нет этого. Это о чем-то говорит, ведь это мозги, это определенное отношение, это автоматы у них – не то что какой-то пистолетик, – и ничего. Все это производит впечатление, ничего не могу сказать. Я все еще разбираюсь…

Ну, и потом, наконец, со мной там произошла одна тяжелая история. Там есть такой музей – Яд-Вашем. Это музей, посвященный памяти Холокоста. Я много чего видел, я понимал, что я приду, и, конечно, во мне опять поднимется такая «любовь» к германской нации, но я справлюсь с этим. Все сделано мощно очень, специально так сделано, между прочим, – если вы можете войти, то не можете выйти – вы должны пройти через все. Ну, шли, сняли там, потом сказали: а теперь пойдемте в архив. Архив Яд-Вашем собирается собиранием материалов по поводу битв – вы знаете, там до сих пор собираются – как кусочки пазлов, гигантское количество (не знаю, сколько миллионов всего).

Отвлекаюсь на минутку. Я написал книжку, которая называется «Прощание с иллюзиями». Там есть рассказ об очень близком друге моего отца, которого звали Володя (или Вова) Бараш. Мой отец снимал, вернее, они вместе с Иосифом Гордоном и Барашом снимали квартиру. Три молодых человека – братство и так далее. Я помню Бараша, плохо, но помню. Он был невысокого росточка, довольно лысый, очень смешной, смешливый ужасно, и еще он работал в кино, был монтажером, как моя мама. Работал на кинокомпании «Парамаунт» в Париже, где работала моя мама, и ухаживал за ней. У него ничего не получилась, и он решил познакомить ее с моим папой. Ну, там уже все получилось. Он был таким страшным бабником и был очень смешным. Мне рассказывали (я не видел), что он рисовал себе усы, выходил на балкон и изображал Гитлера. Весь народ собирался и умирал со смеху. Смеяться, в общем-то, не надо было, но тем не менее. Война, оккупация. Гордон уже уехал сюда в 36-м году – вернулся на родину. Год такой хороший, 36-й. И поэтому в 37-м его арестовали и дали ему 25 лет как английскому шпиону, приехал из Франции, но тем не менее, из которых он отсидел 17 (реабилитация наступила). Мы удрали в Америку и так далее, а Вова Бараш остался. В один из не очень хороших дней утром постучались к нему два жандарма. И сказали ему – мистер Бараш, мы придем к вам во второй половине дня, но мы придем (сказали они, пристально глядя ему в глаза) не одни. Понятно. Но он, что необъяснимо для меня совершенно, почему-то не верил, что немцы могут быть такими – культурная же нация, великая. И он решил спрятаться в саду. Они пришли, конечно, с двумя немцами, обыскали дом, не нашли – и пошли в сад и у кустика нашли Бараша. Взяли его, отправили в лагерь Муавси, куда отправляли евреев, французы их выдавали с большим удовольствием (французы вообще антисемиты первостатейные, тут трудно сомневаться), а потом в лагерь Майданек, где он закончил свою жизнь… Я это все знал, мне папа рассказывал. Ну как так, ну почему так покорно? Так вот, пришел я в этот архив, они мне все показали и сказали: «Кстати, у нас для вас сюрприз». И дали мне дело Бараша, составленное немцами – с указанием – где, когда его взяли, в какой день, в котором часу, под каким именем, как его отправляли. Ну, я человек эмоциональный, и… мне было трудно, я ушел в угол, заплакал… Я думал о том, что я остался последний, кто знал Бараша. Мне было шесть лет, когда его знал, но тем не менее. Я последний, который наконец получил вот эту историю. Тут, конечно, моя «любовь» к немцам особенно как-то воспылала.

То, что они там делают, то, что они все это собирают, тратя на это гигантские усилия, тратя на это деньги, тратя на это часы и часы, – конечно, и это дело, и то, как они к этому относятся, – все это произвело на меня сильное впечатление. Вообще, к Холокосту, который, естественно (или не естественно), – но он изменил их. Они стали другими. То есть вот эти столько веков они просто покорно подчинялись: их гнали, они бежали. Черта оседлости, гетто, нельзя то, нельзя это, нельзя владеть землей. В конце концов в XIX веке родилась идея сионизма – создание еврейского сионизма (некто Герцль). Это было, кстати, с делом Дрейфуса, которое было во Франции. После него просто пришли к выводу, что никогда их не примут, никогда. И потому нужно еврейское государство. Но даже во время войны они не сопротивлялись. Им говорили – надеть звезду, и они надевали. Прийти туда-то с чемоданчиками – приходили. И было только несколько случаев – восстание, например, в польском гетто, когда их уничтожили всех и им никто не помог – ни англичане, ни американцы, ни советские – НИКТО! Когда они бежали из Германии, ни одна страна их не принимала – ни Америка, ни Канада, ни Австралия. Никто не забывает этого, и они не забывают. И когда я с ними говорю насчет того, что, мол, как же вы себя ведете – так что мир вас осуждает, – они говорят: да, но сколько нас мир нас обманывал, сколько раз он нам лгал, сколько раз предавал – нам плевать на этот мир. Я буквально говорю. Сложный очень фильм, и что у меня получится в итоге – я не знаю. Но что-то получится, конечно. Я вступал там в споры с раввинами, а раввины ведь поразительные люди. Это люди, которые знают столько, что просто вообще невообразимо. Они начинают учиться в три года. В три года! И считается, что они что-то начинают понимать, когда им сорок. Учатся по 13, 14, 17 часов в день, и сказать, что они знают так называемое Священное писание, – это ничего не сказать. Короче, интересно это все! Это не нечто поверхностное, это совсем другое.



Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *