Горячие новости
Главная » Интервью » О счастье, родине и цене компромисса. Рассказывает Владимир Познер

О счастье, родине и цене компромисса. Рассказывает Владимир Познер

Мы договорились встретиться с Владимиром Познером во французском ресторане "Жеральдин", который он вместе с братом несколько лет назад открыл в тихом московском центре, на Остоженке. Ресторан носит имя мамы Владимира Владимировича.

Романтичная французская музыка, мягкие диванчики вдоль стен, квадратные деревянные столики, которые так легко сдвинуть в один большой стол, когда приходит компания гостей. Нет шика, есть шарм, отличный эспрессо и много газет — на выбор.

Владимир Владимирович строен, подтянут, улыбчив и говорит с тем же самым едва уловимым иностранным акцентом, что и много лет назад, когда он вместе с перестройкой и гласностью впервые появился на наших телеэкранах. Помню, как он тогда всех нас поразил своей "иностранной" непринужденной манерой держаться, открытостью, точностью и остротой формулировок. За его правильно произносимыми словами звучала музыка иной речи. Он выглядел другим, не таким, как все, особенным. Прошло тридцать лет. А он все равно другой и особенный. Это ж надо: обладать такой силой личности, чтобы за столько лет не обтесаться, не слиться с фоном, не поддаться — хотя бы ради самозащиты или чтобы жить легче было!

Нашу беседу Владимир Познер предварил фразой: "Давайте сразу договоримся: я выражаю только свое собственное мнение и не буду постоянно повторять "я так думаю" или "моя точка зрения". То, что "я" и "моя", само собою подразумевается".

— Как вы полагаете, счастье — это цель, к которой нужно стремиться, или побочный продукт нашего стремления к верно поставленной цели?

— Какой же это "продукт"! Счастье — состояние, которое человек испытывает по разным причинам. Одному для этого требуется много денег, другому — что-то иное. У каждого — свои причины. Мне трудно чувствовать себя счастливым, когда вокруг так много несчастных, голодных и нищих людей. Я видел в Африке поселки из каких-то металлических отходов, которые под солнцем накаляются, как сковородки на плите. В них живут люди, которые не знают ничего лучшего. И улыбаются. Мне больно видеть их улыбки. Мне больно посещать Индию с ее беспросветной нищетой.

— Наши туристы часто восхищаются тем, насколько много в Индии нищих и абсолютно счастливых людей, и видят в этом особую, высокую духовность народа: они счастливы малым и в большем не нуждаются…

— За такими фразами скрывается душевная черствость: "Я скажу, что они довольны своей жизнью, и не буду думать о том, как они страдают и сколь многого лишены". И человеку не надо ничего делать, его совесть чиста.

— Что для вас означает понятие "родина"?

— Родина есть у каждого человека — это то географическое место, где он родился. И есть место, где человеку хорошо, и эти два понятия далеко не всегда совпадают. Я себя очень комфортно чувствую в Нью-Йорке, на Манхэттене. Но — не во всей Америке, например, я совсем не хотел бы жить в “срединной Америке”, помер бы со скуки. Мне хорошо в Париже и во всей Франции. А в Москве — хорошо только дома, на Патриарших прудах. У нас квартира в старом здании, постройки начала двадцатого века, примерно 1906 год. С высоченными потолками, деревянными полами. Есть два камина, но они не действуют, а жаль. Я люблю сидеть у камина и смотреть на огонь. А еще очень люблю океан — везде, и особенно в Биарице, во Франции. Какой гул, какая мощь! На воду и на огонь можно смотреть бесконечно — они вроде бы одинаковые и в то же время постоянно меняются. Читать книгу у камина — тоже мое.

— С кем вы любите сидеть у камина, когда есть такая возможность?

— Вообще-то предпочитаю смотреть на пламя один: огонь, как и вода, — сами по себе хорошая компания.

— Надо ли вас так понимать, что в России вам вообще нигде, кроме дома, не хорошо?

— Россия не моя страна. Я привыкал к ней долго и мучительно. Лет через пять после нашего приезда, это было в 1957-м, я твердо решил уехать. И уехал бы, если бы не влюбился и не женился. Кроме того, вскоре после приезда я стал совершенно невыездным, когда отказался работать с КГБ. Это было в 1961 году. Мне устроили встречу на какой-то явочной квартире с человеком, который предложил мне поехать в отпуск в Варну. Я согласился, и тут он сказал: "Отлично, но поедешь как гражданин Швейцарии, мы подготовим тебя". Помню, я взбеленился и сказал ему, что это бред. У меня масса знакомых и родственников за рубежом, а ну-ка, я иду по Варне, и вдруг мне навстречу идет знакомый и говорит: "Привет, Володя! Что ты здесь делаешь?" А я отвечаю: "Никакой я не Володя, я — Вильгельм Телль!" "Вы хотите меня провалить?" — спрашиваю я гебиста. А он рассвирепел, говорит, ах ты так решил разговаривать с нами?! А я ему: "А как еще прикажете разговаривать?!" — "Ладно, — сказал он, — мы прекращаем все контакты с тобой, но ты нас запомнишь надолго". Помнил все 38 лет, пока был невыздным и не мог покинуть страну. С приходом Горбачева все изменилось, и я стал много ездить.

В 1991 году я отправился в Штаты и семь лет вел на американском телевидении ток-шоу вместе с Филом Донахью. Была мысль там остаться. Почему вернулся? Потому что стал безработным. Сменился руководитель телеканала, на котором мы готовили ток-шоу. Новый шеф, человек реакционных взглядов (он теперь руководит одиозным правым каналом Fox News), сказал, что мы должны приглашать меньше либеральных гостей и показывать ему для утверждения сценарии наших ток-шоу. Я возразил: "Это же цензура!", а он отвечает: "Мне по ..., как это называется! Либо вы соглашаетесь, либо мы не возобновим контракт". На подобных условиях работать я не стал. И контракт со мною не продлили. Мой агент, занимавшийся "продажей" известных тележурналистов и ведущих, сразу заявил, что ему никакого труда не составит найти мне новую работу, еще лучше прежней. Но у него ничего не вышло: за мою кандидатуру на разных телеканалах сразу хватались, говорили "да", а через некоторое время с уровня более высокого приходил отказ. Не могли забыть, как я появлялся на американском телеэкране по спутнику из Москвы и очень эффектно, даже эффективно, отстаивал советскую точку зрения, то есть был очень сильным пропагандистом. И мне это припомнили. Я оказался в США невостребованным. А в России у меня была интересная работа. И я поехал не туда, где больше всего хотел жить, а туда, где была работа.

— Что для вас самое важное в жизни?

— Пожалуй, работа. Я не сразу к ней пришел, сначала закончил биофак МГУ, потом занимался переводами. Вы спрашивали меня про счастье — для меня счастье в очень большой мере заключается в моей работе. Я живу там, где мне интересно работать. И это — Россия, Москва. У меня паспорта гражданина Франции и США. В Париже, в Восьмом округе, я купил квартиру. И когда у меня находится время, я навещаю Париж. Но кем бы я там был, если бы жил постоянно? Пенсионером? Да и в США Владимира Познера уже мало кто помнит.

В России меня знают. Телевизионный ведущий должен постоянно присутствовать на экране. Иначе его забудут. Присутствие колоссально важно. (Улыбается, словно вспомнил что-то смешное.) Я иногда веду занятия в созданной Екатериной Михайловной Орловой и мной Школе телевизионного мастерства с телевизионными ведущими из регионов России. Они все уже такие важные, серьезные, значительные, добились у себя какого-то признания. В моем кабинете, где я провожу занятие, на стене висит большая фотография лошадиного зада. И я говорю начинающим телезвездам: "Видите этот зад? Если мы будем показывать его по телевизору каждый день в течение полугода, на улицах все прохожие будут его узнавать. И станут говорить: "Ой, смотрите, смотрите, эта та самая лошадь!" Но если перестанут показывать, через полгода забудут напрочь. Это и есть свойство телевизора. Он делает человека известным мгновенно, но и легко забываемым. И то, что вас знают, не столько ваша заслуга, сколько заслуга "ящика". И эти ведущие, очень важные и гордые, начинают краснеть и смущаться оттого, что с них немного сбили спесь. И мы начинаем вместе работать.

— Некоторые телевизионные ведущие надоедают через месяц. Другим удается продержаться несколько лет. Многие известные лица упорно маячат на экране годами, вызывая у зрителя чувство скуки и раздражения. А когда слышишь ваш голос — сразу подходшь к телевизору и включаешь звук погромче. Знаешь: если — Познер, то будет интересно. Всегда. Как вам удается этого добиться?

— Когда я веду телеинтервью, для меня главное — мой гость. Разнообразие передач обеспечивается не за счет "несказанной прелести" ведущего, а благодаря гостям. Моя задача — получить ответ гостя на каждый заданный ему вопрос. Когда я добиваюсь ответа, то бываю жестким. Но только тогда. Мне не нужно ввязываться с гостем в спор или что-то ему доказывать. Не моя задача его переубеждать. Он сам себя раскроет. Недавно на передаче у меня был протоиерей Дмитрий Смирнов. Я обнаружил, что в одном из своих выступлений он заявил: "Сам Уинстон Черчилль говорил, что вообще большей мерзости, чем демократия, нет". И на передаче я указал протоиерею на то, что это всего лишь первая часть цитаты. И поинтересовался, знает ли он всю цитату целиком. Протоиерей замялся. Я ему напомнил: "It has been said that democracy is the worst form of government except all the others that have been tried", что в переводе звучит как "Можно сказать, что демократия — худшая из форм правления, за исключением всех ранее опробованных". Протоиерей сильно покраснел, напрягся и сообщил, что сам "отредактировал Черчилля".

Был у меня в гостях губернатор Краснодарского края Ткачев. Он сокрушался, что у него в крае слишком много появилось "неправильных" людей с фамилиями на -дзе, -швили, -ян и -оглы. Я спрашиваю у него: "Вы расист?" Он в ответ сказал, что, мол, тогда погорячился, а потом добавил: "Но эти турки-месхетинцы размножаются как кролики!" Ответ получен, и я сразу умолкаю. И перехожу к заключительной части нашего интервью — к вопросам из знаменитого опросника писателя Марселя Пруста, которые задаю каждому гостю. И тут оказывается, что Ткачев про Пруста первый раз слышит. И спрашивает: "А что, он живой еще?" Я отвечаю: "Нет, но у меня с ним хорошая связь". Так что в ответ на ваш вопрос я бы сказал так: может быть, я тем интересен зрителю, что думаю не о себе, а о нем.

— Позвольте коснуться другой темы. Вам не кажется, что в России наблюдается ренессанс религии?

— Я бы не называл это ренессансом. Ренессанс — слово светлое, радостное и обозначающее возрождение. В Росии не ренессанс религии, а реванш. Православие берет реванш за семьдесят лет гонений и унижений. Фактически все годы советской власти вера в Бога осуждалась. Служители церкви назначались государственной властью, многие чины сотрудничали с КГБ. После распада Советского Союза церковь старается вернуться во власть. Такая, какая она есть, со всем многолетним опытом сотрудничества с КГБ и с другими государственными структурами.

Для меня существует два разных понятия — религия и церковь. Религия — это мировоззрение, как коммунизм. И церковь — это партия, как КПСС. Цель любой партии — захватить власть, чтобы проводить в жизнь свое мировоззрение, иначе партия не имеет смысла. Поэтому стремление церкви к власти совершенно естественно.

Когда Ельцин возглавил страну, ему потребовалась идея, объединяющая народ. 70 % населения России называют себя православными, правда, из них регулярно в церковь ходит процентов пять, а регулярно исповедывается и того меньше. Но 70 % — это впечатляет! И для консолидации общества выбрали православие. Этой же линии придерживается Путин.

А поскольку семьдесят лет церковь фактически находилась под запретом, в новых условиях она пытается наверстать упущенное и особенно энергично движется вперед, что и показала ситуация с Pussy Riot, где деятели церкви повели себя очень предсказуемо: не как религиозные люди, а как представители партии, нацеленной на власть.

— А откуда взялся расцвет ислама? Как вы полагаете, где источники его агрессивности?

— Ближний Восток долго находился под властью западных стран. И когда колонизаторы ушли, страны отсталые, бедные, голодные захотели чем-то гордиться. И религия для них стала своеобразным способом самоутверждения: "У вас — технологии, производство, уровень жизни, а у нас — ислам, самая правильная религия в мире! Вы — богатые, а мы — праведные!" После Второй мировой войны западные страны всячески шли навстречу Израилю из-за огромного чувства вины за фашизм, за концлагеря и гетто. Создание после Второй мировой войны Израиля и его абсолютная и некритичная поддержка вызвала в арабском мире чувство ревности и обиды. Арабский мир смотрел на происходящее со своей стороны и переживал ощущение творящейся несправедливости. И держался за ислам как за доказательство своего высочайшего качества.

Таким образом ислам стал знаменем арабского мира. Что касается фундаментализма, воинствующего ислама, Аль-Каиды, то виноваты в нем, на мой взгляд, СССР и США. Надо смотреть правде в глаза: Советский Союз вывел войска из Афганистана не потому, что ему воевать надоело, а потому, что он проиграл войну. И в Афганистане воцарились люди, хмельные от победы и жаждавшие хоть куда-нибудь свое победоносное оружие направить. США вооружили Аль-Каиду, потому что ее сторонники воевали с Советским Союзом. Американцы решили: "Враг моего врага — мой друг". И жестоко ошиблись, потому что войска СССР ушли, а вооруженные и хорошо обученные люди с автоматами никуда не исчезли. И все они стали стрелять в тех, кого выбрали своими врагами, кому завидовали и кто, по их мнению, был к ним несправедлив, — в западный мир.

— Вы смотрели фильм про пророка Мухаммеда?

— Отрывками, достаточно для того, чтобы понять: его создали с целью оскорбить мусульман. Вы видели что-либо похожее про Иисуса Христа?

— Ну, как сказать... Видела комическую театральную постановку в Лондоне, по Библии. Там Иисус после Пасхи воскрес с белыми и пушистыми, как у пасхального зайчика, ушками, и поэтому никто из учеников его не узнал. И он очень переживал.

— Постановка в театре — это другое дело. Она — камерная, ее видит небольшое количество народу, который обладает сходными с авторами взглядами, точно знает, куда идет и что ему покажут. И самое главное — ее христиане создали. Христиане про Христа имеют право ставить то, что считают нужным. Дело мусульман — снимать фильмы про пророка Мухаммеда. А наоборот — нельзя. Я считаю этот фильм провокацией и немедленно его бы запретил. Я совершенно не оправдываю убийство американского посла и все акты насилия, последовавшие за демонстрацией фильма. Но фильм бы запретил.

— Вы не верите в Бога...

— Нет, не верю. Я атеист, хоть это сейчас и не модно. (Задумчиво.) Я чужой здесь. Для правых я слишком левый, для левых — слишком правый.

— А во что вы вообще верите? Какое место вера занимает в вашей жизни?

— Я верю в себя, в близких, в друзей. У них есть сердце, они живые, из плоти и крови, к ним можно прикоснуться, они — рядом. Как я могу верить в то, чего я никогда не видел и чего не существует? Я знаю, что все завершится прямо здесь. И никакого рая и ада не будет. И поэтому стараюсь полностью прожить каждый день.

Смерти я не боюсь. Не знаю почему, но — не боюсь. У меня нет нужды искать утешения в картинах загробной жизни. И я не вижу пользы человечеству ни от рая, ни от ада. Ад никого не устрашает, его можно избежать: согрешил — раскаялся, и ты прощен. Можешь грешить дальше. Человек мало изменился со времен Древней Греции и Софокла — те же страсти, ревность и зависть, та же любовь.

— Раньше религия объединяла народы и создавала наднациональные государства. Теперь народы разбегаются в стороны и появляется все больше мононациональных государств. Выходит, что национализм — основная движущая сила современности?

— В национализме присутствуют и положительные, и негативные моменты. Это кнопка, на которую можно нажимать. Царское правительство во избежание ненужных конфликтов разделило империю на губернии, а не на области компактного проживания той или иной национальности. Ленин назвал царскую Россию "тюрьмой народов". А потом объявил, что вызволит народы из "тюрьмы" и даст каждому свое государство. Народы его поддержали, и Ленин с помощью национализма создал страну — в 1922 году возник Советский Союз. После смерти Ленина к власти пришел Сталин. И развил то, что начал Ленин. Он первым в мире отделил понятие "гражданство" от понятия "национальность". И в советских паспортах стали указывать национальность. В паспортах всех других стран слово "nationality" обозначает гражданство. Во Франции темнокожий выходец с Мартиники — такой же француз, как и потомок французских аристократов. В США — все американцы, в Греции — все греки. Спросишь жителя России: "Кто ты?" Он не ответит "россиянин". Он скажет "русский", или "лезгин", или "украинец".

И это разделение на национальности, которое когда-то помогло захватить власть и создать страну, через семьдесят лет ее и разрушило. Народы СССР разошлись по национальными домикам.

— Часто ли вам в вашей жизни приходилось идти на компромисс?

— Жизнь — это искусство компромисса. Но надо помнить, что есть компромисс, а есть предательство, прежде всего, предательство самого себя.

— А вы занимаетесь йогой или цигуном?

— Нет. Я три раза в неделю играю в теннис. По полтора часа.

— Насколько вы изменились с годами?

— (С улыбкой.) Как говорил Черчилль: "Кто в молодые годы не был либералом — тот не имеет сердца, кто в зрелом возрасте не стал консерватором — у того нет ума".

— Благодарю вас, Владимир Владимирович, за беседу.

Минуло два часа, и поток обедающих посетителей схлынул. Ресторан опустел. Мы попрощались. Владимир Владимирович взял газету и устроился с нею за столиком у окна — явно на излюбленном месте, в своем собственном уголке Парижа тридцатых годов двадцатого века, воссозданном в Москве двадцать первого. В своем собственном мире.

— В чем смысл вашей жизни?

— В работе.

— Как вы думаете, за что вас любят другие люди?

— Они видят, что я не вру. Видят, что небезразличны мне и я стараюсь для них делать все, что в моих силах.

— Самая большая ценность в вашей жизни?

— Сохранить свое "я". Без компромиссов не прожить, но они никогда не должны затрагивать главного. Когда-то Иосиф Давыдович Гордон, который был близким другом моего отца, сказал: "Нет ничего страшнее того, чтобы утром встать, пойти в ванную комнату, увидеть свое отражение в зеркале и — чтобы захотелось плюнуть туда".

— Что вы никогда не прощаете?

— Предательство.

— Три ваши главные книги?

— "Маленький принц" Экзюпери, "Три мушкетера" Дюма, "Мастер и Маргарита" Булгакова.

— Ваш любимый фильм?

— "Полет над гнездом кукушки".

Галина Зайцева специально для Happy Nation

  • Андрей

    — «Родина есть у каждого человека — это то географическое место, где он родился.» А вот у нас ее почему-то иногда путают с чем-то или даже с кем-то. В ответ на критику конкретных политических персонажей спрашивают:»Почему вы не любите Россию?» Любить можно страну. А любить государство, власть не надо, их нужно уважать — если есть за что…

    • Гражданин

      Считаю, что любить без уважения вряд ли у кого-нибудь получится. А уважать историю России, власть России, народ России, а отсюда и саму Россию практически не за что. Это несчастная страна и несчастный народ.

      • Скол

        Гражданин, а Вы попробуйте уважать не «нашу историю», а реальные события! Тогда многое
        изменится, хотя любить можно и вопреки.

        • Гражданин

          «Уважаемых» реальных событий очень мало, в основном наоборот, от которых воротит из-за несправедливости или глупости. А любить вопреки — это болезнь, которую лучше лечить, чем наслаждаться собственным кретинизмом.

          • Скол

            Ещё раз! Я имею ввиду, не «нашу историю», а события, которые имели место быть в реальности. В «нашей истории» действительно мало поводов для уважения.

            Про Вашу «любовь» спорить не буду – это Ваше мнение, а у меня иное.

  • На Дожде смотрела -слушала беседу Ксении Собчак с А.Мамонотовым, мучительно подбирающим слова, человеком несвободным, даже записала то, что он произнес подряд:» Наверное, очевидно, я надеюсь каким-то образом..» Наш принцип «если кто-то кое-где у нас порой..» И сразу пошел текст Владимира Познера о журнале «The New Times», Мамонтов, услышав его, должен бы уйти хотя бы из профессии. Владимир Владимирович, удивительный в нашей действительности, нездешний человек, спасибо Вам. Я не атеист, но моя вера другая, мне бы очень хотелось, чтобы 21.12.12 произошло «обнуление» этой тягостной дури, которая происходит в стране.

  • У Познера своя Америка. Совершенно не правильная с моей точки зрения. Ванюша Ургант от общения и поездок с ним сильно поглупел. У меня есть 4 любимых всю большую жизнь книги о Америке. Путешествие по Миссисипи Марка Твена, Путешествие с Чарли — и Квартал Тортилья флет -Стейнбека. Одноэтажная Америка Ильфпетрова. В основном во время съёмок, Познер и Ваня балдели от собственной значимости,гедонизма , любовались собой как голубоватые и занимались рекламой. Когда-то в 60 годах космополит и знаток жизни и мира Илья Эренбург написал книгу — библию о Европе — западе и востоке:Люди , годы . жизнь.Это шедевр для любого думающего и любознательного человека. А фильмы Познерургант-это жест джентльменов в поисках десятки.

  • Минуло два часа, и поток обедающих посетителей схлынул.
    ================
    Интересно мне, когда это там автор увидел поток посетителей. Там всегда пусто, увы.

  • Марина-Наталья

    Владимир Владимирович, Ваша фраза «Спросишь жителя России: «Кто ты?» Он не ответит «россиянин». Он скажет «русский», или «лезгин», или «украинец»», которую Вы так любите повторять, не выдерживает никакой критики. Если спросить француза во Франции, то он может ответить, что «я гасконец», или «я врач». И в России человек может
    сказать, что он сибиряк. Дело все в том, где, как и на каком языке спрашивать. Советского гражданина во всем мире воспринимали именно как гражданина Советского Союза, а не как украинца или эстонца. Так и у нас любого гражданина
    США воспринимают как американца, независимо от того, вышли его предки из Ирландии или из Италии. Тем не менее, каждый американец знает о своих корнях, и не мне Вам это рассказывать.
    И вовсе не Сталин отделил понятие «гражданство» от понятия «национальность». Не стоит путать языковые нюансы с политическими. Это различие в русском языке было всегда по
    той простой причине, что страна наша с испокон веков многонациональная. И то, что в паспортах всех других стран слово «nationality» обозначает гражданство, вовсе не свидетельствует о том, что в советских паспортах
    гражданство не указывалось — указывалось оно, это был паспорт гражданина Сосетского Союза. Это наша история.

    А тот факт, что в паспортах всех других стран слово «nationality» обозначает гражданство, только лишний раз подтверждает точность перевода. Nationality это и есть гражданство, а не национальность, именно такой у этого слова перевод в его наиболее употребительном значении. Убедиться в этом
    не сложно, можно посмотреть толкование слов «национальность» и «гражданство» в толковом словаре Ожегова, или однокоренных слов в словаре Даля дореволюционного издания (уж точно без влияния Сталина). А нынешнее модное употребление слов «национальный»
    в значении «государственный» или «общенародный» — всего лишь повсеместное модное использование ошибки перевода английского слова (кальки).

    Вот так, в угоду безграмотного, но принятого в верхах толкования, МИФИ получил «приставку»: национальный университет. Теперь я все жду, когда и Ваш alma mater МГУ
    переименуют в МНУ.

Новости партнеров