Главная » Колонка В.Познера » О мужестве высшей пробы
Владимир Познер

О мужестве высшей пробы

Я уже как-то жаловался, что трудно писать для “толстого” журнала: цикл его производства таков, что написанное может потерять всякую актуальность ко времени выхода в свет. На это редактор может возразить (и возражает), что, мол, надо писать о, так сказать, вечном, нетленном. Хорошо ему, редактору. А каково мне? Ну да что там говорить, что меня трогает, о том и пишу. Кстати, вот, увы, нестареющий сюжет.

Некоторое время назад гостем программы “Давайте это обсудим”, которую я веду на “Радио-7”, был Сергей Адамович Ковалев. Мы говорили о войне в Чечне, вернее, о его позиции, которая заключалась в том, что воевать так, как воюет Россия, нельзя, потому что гибнут ни в чем не повинные люди, а вовсе не боевики, что обязательно надо вести переговоры с Асланом Масхадовым, что ультиматумы типа того, что в виде листовок был разбросан командованием российских войск над Грозным, являются преступными по определению.

Пока Сергей Адамович говорил, я смотрел на него и думал: вот сидит уже отнюдь не молодой человек, не пышущий здоровьем, отсидевший “свое” в сталинских лагерях, не раз и не два битый в брежневские времена, человек, вся жизнь которого — противостояние. Причем противостояние не только властям, этот человек всегда противостоял — да и противостоит — нам. Помните времена, когда почти все мы хором материли Пастернака за “Доктора Живаго”, не прочитав из него ни строчки? Помните, как народ клеймил позором “предателя” Сахарова, “продавшегося Западу” Солженицына?.. А вот Сергей Адамович не соглашался. Противостоял .

До чего же одинокое это дело — гражданское мужество!

Прошу не путать с мужеством военным. То — другая история. То — рождается как нечто общее, опирается на чувство локтя. И даже сидя в застенках гестапо, наверное, человек чувствовал за собой свою страну, народ. Всякое мужество достойно восхищения, но — да простят меня люди военные! — на миру, как говорится, и смерть красна.

А вот когда все против тебя...

Вспомните: Анатолий Чубайс, человек выдающегося ума (да, да, именно так), политик, никогда ничего лишнего не говорящий, назвал Григория Явлинского предателем за то, что тот призвал прекратить бомбардировки Чечни на 30 дней и начать переговоры. Предателем! Вдумайтесь: это Явлинский-то предатель? Да опомнитесь, Анатолий Борисович, вы же прекрасно понимаете, что это не так. Впрочем, не в Чубайсе дело, просто я хотел проиллюстрировать, что может произойти с даже вполне “встроенным” политическим деятелем, если он позволит себе пойти против волны.

А Сергей Адамович — не “встроенный” политический деятель. Он всего лишь правозащитник.

До чего же мы их не любим! “Мы” — это не только россияне, нет-нет, мы — это все. Люди. Повсюду. Почему не любим? Да потому, что мешают они жить без совести.

Как “захлопывали” Сахарова, помните? Отчего “захлопывали”? Да оттого, что он говорил правду, а мы — то, что надо было говорить. И все было хорошо, пока этот неуклюжий человек с венчиком седых волос вокруг лысины своим надтреснутым голосом не напомнил нам о совести.

Хотите немного святотатства? Извольте: мы же обрадовались, когда он умер! С каким восторгом мы сразу заговорили о нем, как стали называть его именем улицы, делать торжественно-печальные мины при упоминании его имени. А ну-ка появись он снова? Как барон Мюнхгаузен в памятном телефильме? Как бы мы себя повели? Как встретили бы его наши средства массовой информации? Что бы сказали господа... Да к чему, собственно, называть фамилии — что надо, то и сказали бы. И все прошло бы на ура.

Да вот только обязательно появился бы очередной одинокий Адамыч и сказал бы все совсем наоборот. То есть не наоборот, а сказал бы то, что мы и сами знаем, да нет мужества произнести вслух. А он, черт бы его побрал, говорит!

Помню посиделки на разных кухнях в годы застоя. Как страстно мечтали, что придет время, наступит свобода, установится демократия — и тогда-то уж мы заговорим, тогда-то уж мы!.. Ну пришла она, свобода, пришла демократия — и что? Не та, говорите, свобода? Не та демократия? Неправильная?

Вот что я скажу: никогда не будет ни правильной свободы, ни правильной демократии. Потому что для подавляющего большинства из нас всегда удобней плыть по течению. И поэтому-то всякое общество, слава богу, обязательно производит на свет своего Сергея Адамовича, который вопреки всему, и прежде всего вопреки нам самим, на наше же благо являет мужество высшей пробы — гражданское.

Но, боже мой, до чего же одинокое это дело!

Владимир Познер (февраль 2000 года)

2 комментария

  1. Lysia Krelman

    И как бы не мечтали мы на своих кухнях,о свободе,о новой жизни,так всё кухней и кончается, потому,что самое трудное,не плыть,как все,а как велит тебе твоя совесть,и это самое трудное,надо быть для этого очень смелым,не бояться!До сих пор помню тот стыд,как захлопывали Сахарова…А он,иногда заикаясь,сбиваясь,говорил своё,учил нас,как надо!Не могла потом,когда таки захлопали его до смерти,что не выдержало сердце,смотреть на его кресло с этими красными гвоздиками,так больно и стыдно было.Не надо бояться,вот,где смелость,но это очень трудно!

  2. МОЙ САХАРОВ.
    Наши судьбы пересеклись, если применительно это сказуемое к следу нуклона в камере Вильсона и хвосту кометы на небосводе, в 1976 году на Ленских приисках, в местах печально знаменитого расстрела, где еще раньше известный ссыльный анархист князь Кропоткин пересек здешние хребты, один из которых и получил его имя по предложению романтика-конформиста красного академика Обручева. О Ленском расстреле, кстати, Сталин накропал свою чуть ли не первую статью.
    В завершение ленинского апрельского субботника по-тогдашнему всеобщему обычаю выпивать на рабочем месте, посреди сарая кернохранилища вышибли мы из бочки пробку и стали наливать только тому, кто развеселит нашу мужскую компанию анекдотом, песней. В свой черед и я взгромоздился на ту злополучную трибуну и рассказал басню «Ворона и Лиса». На одноименную крыловскую она походит лишь персонажами да сюжетом. В остальном же — сплошной мат и непристойности, которые своей энергией до сих пор приводят меня в восторг, в силу, наверное, моего дворового в общем-то воспитания. Да и парафраз ее, подозреваю, родился в сталинских зонах, быть может, и в этих достославных местах.
    Мне налили. И тут кто-то приплел к сексуальной революции академика Сахарова. Я, уже окосевший от предыдущей банки, вскинулся: при чём здесь он? Только неделя как я вернулся из Иркутска, где защитил диплом заочника на геофаке университета имени Жданова и где на лекциях по научному коммунизму перед защитой нас просвещали по идеям отщепенца. Кто-то выходил, заходил, уже принесли водочку, разлили по-стаканáм, подали и мне на амвон, но я так и не выпил, отчасти увлеченный всеобщим вниманием, отчасти – из чувства самосохранения: водка с пивом, — это два-три дня тяжкого похмелья. Тем более, что кто-то уже валялся под бочкой.
    Меня согнали, когда я дошел до теории конвергенции. Кто-то пытался поддержать тему рассказом, что видел-де академика на Пушкинской площади: какие-то старики и старухи вокруг памятника ходили с плакатиками. Другого с потухающим интересом послушали с рассказом о том, что в Якутске всех таксистов предупредили не брать академика, автобусы на Нюрбу отменили, и пришлось-де ему к другу Орлову на попутку за городом садиться…
    Не прошло и месяца, как один из собутыльников отозвал меня и со смущенной назидательностью сообщил, что их двоих вызывали в КГБ: правда ли, что имя рек с бочки выступал в поддержку Сахарова? Мужики мои оторопели: в тот злопамятный день один был уже пьян в дупель, а другой был отправлен в тот момент гонцом за винцом. Правда, оба помнили что-то о сексе. В любом случае от имени КГБ их попросили передать мне, чтобы я больше не позволял себе такого.
    Я усмехнулся: интриги врагов, — но объяснять ничего не стал, а кто настучал, мы и так поняли: Коля Слепнев, механик (через несколько лет он вернулся в Бодайбо уже капитаном ГБ). Усмехнулся же я тому, что за три года до этого была уже такая утка. На комсомольской конференции я попытался просить поддержки в поисках так нужного стране рудного золота путем использования ЭВМ. При этом цитировал тогдашнего министра, тоже академика – Сидоренко. Секретарь же райкома партии, покрывавший моих гонителей, спасая уже и свою шкуру, согнал меня с трибуны и отправил к психиатру, когда вскоре после конференции я неудачно съездил в Москву «за правдой». За то ему пришлось тогда же проститься со своей табуреткой, да и утка та была, скорее всего, из его уст: сейчас известно, что коммунисты не брезговали и такими методами дискредитации. А может, кто из делегатов не разобрал фамилию академика? В начале 70-х охота на ведьм уже была ведь в разгаре, а после армянских взрывов в московском метро штат ГБ был увеличен в несколько раз, организован Пятый отдел за инакомыслием… (Сейчас стало известно: Андропов-Файнштейн, попав в КГБ неофитом, расстарался отличиться созданием этого отдела. Хотя правителям либералы указывали на нежелательность такой слежки). Но близилась полная победа коммунизма.
    Для меня нелепость тех слухов была еще и в том, что о существовании их я узнал от земляка-милиционера, которому я как-то помог выловить воришку дражного золота (земляка наградили именными часами). Но тогда я, казалось мне, уловил интригу: своими телегами на имя депутата верховного совета я добился-таки, что он, секретарь правящей партии, лично поручил органам разобраться в причинах травли техника-геолога. И я, идиот, домысливал: мой высокий покровитель только и ждет, когда я закончу ВУЗ и на законных основаниях назначит меня главным геологом, дабы осуществлять компьютеризацию поисков рудного золота. Потому я с усмешкой и отнесся тогда же к признакам перлюстрации почты, к личностям вокруг себя, к пропаже курсовых из деканата, и даже к слежке своих оппонентов.
    Но зря я усмехался. Я еще не знал, что один из моих соратников, московский профессор, в войну и после нее пересчитывавший запасы Хомолхо Шарапов И.П., отсидел как-то пятерик за космополитизм, а другой, профессор Воронин Ю.А.., ныне покойный, новосибирский, оказалось, был лично знаком с Андреем Дмитриевичем, будучи его учеником! Причем настолько, что Е. Боннэр регулярно останавливается в Ленинграде у профессорской дочки. То-то в 80-м году явно жандармы «соблазнили» моего старинного, со времен работы на поисках урана, ленинградского друга и тот, радушно встретив меня, специально пролетавшего с Паланги, у себя дома, неожиданно стал уговаривать бросить вольнодумство. Я оторопел: за кого ты меня принимаешь? Володя тоже озадачился и в сторону, к жене-зрителю, буркнул, что «делать там вашим гэбистам нечего». Дружба, конечно, кончилась. Между прочим, путевку в Палангу мне навязали как «горящую», горячо убеждая в нужности такой поездки. И неплохо было бы разобраться: чего бы ради? Правда, за таким ходом чекистов стояла еще одна моя история, но это — отдельно.
    А еще меня тогда «пасли» в Сочи, оставляя «клопов» под супружеским ложем дикарей, стукач из сотрудников новосибирского профессора, геофизик-нефтяник Юра Будянский (ныне доктор почему-то? экономических наук) «прокачивал» меня на своей кухне под магнитофон в шкафчике над нами, причем он опасливо старался не браться своими пальцами за стекло бутылки вина, купленной мною же для визита к сотруднику профессора. Понимал ли неизвестный мне идиот-гэбист, что я – не сахаровец, что большего зомби-конформиста он не найдет? Что, может, моя, так и не опубликованная в Комсомолке статья о необходимости создания всесоюзной газеты для геологов, всего лишь – побочный продукт моего же конформисткого рвения? Понимал ли он, устраивая облаву в аэропорту, что и золото я воровать не способен по трусости своей (хотя приходилось ворочать его тазами на драгах), а лечу в данный момент действительно поступать в аспирантуру по телеграфному вызову иркутского профессора и что мой чемодан набит картами и планами разведок? И как он, мудак, не сообразил, что мог бы меня на них клёво подловить и сделать, быть может, свою карьеру на моей глупости! А что я три года участвовал в разведках урановых месторождений? А что моя сестра работала референтом у нескольких сибирских академиков? Был, наверное, и китайский след за мной: дружил с монгольским геологом. Только в Перестройку мне стало известно, что журналист Комсомолки Э. Тополь давно уж выехал за рубеж, а я-то все катал ему письма с просьбой помочь. И черт его знает, в чем еще меня подозревали недоумки, опробуя свои шизоидные версии и дурацкие разработки на моей психике и судьбе, как новички-парикмахеры учатся на собаках. Попутно еще одну судьбу сломали: дабы иметь основания для слежки за мной, уже в Новокузнецке стали оформлять моего нового начальника в загранку да аж в Южную Гайану. Ясно даже ежу тогда было, что проверять капитально будут. А когда тот стал догадываться об истинных причинах его «загранки» (я не скрывал своих мытарств – вот такой у меня характер, а у него, потом оказалось, тоже грешки молодости были: профессорского сыночка за вольнодумство даже из Томска выслали на шорские фосфориты), то он крепко «подсел» на водочку. Да так и сидит до сих пор, седым уж стал и на пенсию вышел, не дождавшись своей Гайаны. Ну, под таким колпаком невроз любому обеспечен. Забавнее всего были подозрения зарвавшегося чекиста в прослушивании мною «голосов», хотя уже тогда были явственны мои проблемы со слухом.
    Атмосфера, конечно, была замороченная не только для меня. У всех нас тогда был комплекс неполноценности на грани шизофрении. Система, как сейчас становится понятным, сама готовила себе врагов, причем из адептов вроде меня, заставляя чувствовать себя сороконожками, старающимися не запутываться в своих ногах: помните – «я себя под Лениным чищу», «делать бы жизнь с кого»?
    Из аспирантуры академик Л.В. Таусон (ныне покойный) вышиб меня через полгода, свято веря в мою шизофрению и связь с Сахаровым. И очухался я только где-то в году 86-м. За это время враги мои получили ленинскую премию за грандиозную приписку рудного золота и попытались всучить ее австралийским инвесторам. Долгих из рук Черненко получил вторую звезду (тоже, выходит, был свой интерес), кое-кто сделал карьеру до Москвы и с треском вылетел оттуда назад в Иркутск, когда ГБ узнала, что он позволил себе посадить их подопечного под свой колпак…
    Уши этой кодлы высунулись первый раз после Прямой Линии Комсомолки с министром геологии СССР. Я рискнул попросить ассигнования на исследования сибирского мумиё: чиновники никак не хотели их выделять, поскольку составил бы конкуренцию некоему военведу. И через полтора месяца редакция сообщила мне, что министр не хочет сдерживать свое публичное обещание, поскольку звонил ему — маниакальный психопат! Пришлось катать телегу тогдашнему премьеру Рыжкову, а вот по поводу диагноза я пытался несколько раз выяснить в Приемной на Кузнецком мосту. Но куда там! Холодной осенью 93-го даже послали… А недавно пригрозили ответственностью по ст. 33 Конституции и ст.11, п.3 Федерального Закона № 59-ФЗ: «Государственный орган, орган местного самоуправления или должностное лицо при получении письменного обращения, в котором содержатся нецензурные либо оскорбительные выражения, угрозы жизни, здоровью и имуществу должностного лица, а также членов его семьи, вправе оставить обращение без ответа по существу поставленных в нем вопросов и сообщить гражданину, направившему обращение, о недопустимости злоупотребления правом». Ещё я успел сообщить и Сахарову обо всем этом.
    … 15 декабря 1989 года спешил я по какому-то переходу метро. И вдруг у одной из стен завихрился небольшой водоворот. Оказалась дацзыбао: на машинке чьи-то стихи и я в недоумении побежал дальше, дивясь странностям столичной гласности – чего-то Сахарова славят. А вечером узнал – помер он.
    В 13 часов очередь к нему была уже далеко за музеем Толстого, начинаясь на улице Россолимо у дверей НИИ безалкогольных напитков и я, впервые оказавшийся в этом месте Москвы и впервые участвовавший в такого рода церемониях, понадеялся, что за пару часов достигну цели. Но и к пяти вечера, когда уже впереди засветились огни Дворца молодежи и мороз сменился мокрым снегопадом, очередь неожиданно застопорилась (Горбачев приехал) и я вышел из неё по невыносимой нужде в ближайшую подворотню. Обратно я встать не решился: замерз и опасался окончательно простыть, а свалиться в то важное для меня время я не мог.
    Два милиционера и штатский кивнули мне как знакомому: вставай, мол, обратно, но я усмехнулся: — Да ладно уж. Хоть и тягали меня за него, покойный наверняка простил бы. — Лица у них вытянулись, личность в штатском, похоже, и стойку сделал, ушами застриг, и я повернулся, заспешив на метро Парк Культуры: Фрунзенская до сих пор была закрыта…
    Вместо эпилога. На мой запрос Центральный Архив ФСБ ответил, что каких- либо документальных материалов на меня не имеется (№ 10/ А-С-130 от 07.02.02). Знатоки же сообщили, что холодной осенью 93-го по всей России во всех дворах ГБ горели жаркие костры из документов Пятого отдела КГБ СССР. Нет материалов и в Архиве новейшей истории России.
    Где-то живут бывшие чекисты: Миша Маринов, под видом практиканта «прокачивавший» меня на приисках, не назвавшийся гэбист, сказавшийся из Читы, вообще запутавший меня на учебной сессии в Иркутске (нервно хватался за купленные мною билеты на гастроли японского джаза), другие безвестные герои «невидимого фронта», «солдаты партии», тот же Филипп Бобков – главная цепная собака тех времен, пристроившийся у Гусинского. Наверное, их-то и боятся по-прежнему некоторые редакторы, не берущиеся публиковать эти записки.
    Новокузнецк.1989-2010 гг.

Ваш комментарий

Новости партнеров

Кэш:0.18MB/0.00059 sec